Электронные книги
Главная
Русская классика
Белинский
Блок
Богданович
Гончаров
Горький
Грибоедов
Григорович
Давыдов
Дашкова
Дельвиг
Державин
Есенин
Жуковский
Измайлов
Карамзин
Куприн
Лермонтов
Майков
Некрасов
Никитин
Ознобишин
Островский
Пнин
Полежаев
Пушкин
Ростопчина
Рылеев
Станкевич
Толстой
Тютчев
Фет
Фигнер
Шевырев
Языков

Опрос
Вы любите читать?

Да!
Нет..


Друзья сайта


Обломов часть 54

Обломов часть 54

Обломов дома нашел еще письмо от Штольца, которое начиналось и
кончалось словами: "Теперь или никогда!", потом было исполнено упреков в
неподвижности, потом приглашение приехать непременно в Швейцарию, куда
собирался Штольц, и, наконец, в Италию.
Если же не это, так он звал Обломова в деревню, поверить свои дела,
встряхнуть запущенную жизнь мужиков, поверить и определить свой доход и при
себе распорядиться постройкой нового дома.
"Помни наш уговор: теперь или никогда", - заключил он.
- Теперь, теперь, теперь! - повторил Обломов. - Андрей не знает, какая
поэма разыгрывается в моей жизни. Какие ему еще дела? Разве я могу
когда-нибудь и чем-нибудь быть так занят? Попробовал бы он! Вот почитаешь о
французах, об англичанах: будто они все работают, будто все дело на уме!
Ездят себе по всей Европе, иные даже в Азию и в Африку, так, без
всякого дела: кто рисовать альбом или древности откапывать, кто стрелять
львов или змей ловить. Не то, так дома сидят в благородной праздности;
завтракают, обедают с приятелями, с женщинами - вот и все дело! Что ж я за
каторжник?
Андрей только выдумал: "Работай да работай, как лошадь!" К чему? Я сыт,
одет. Однако Ольга опять спрашивала, намерен ли я съездить в Обломовку...
Он бросился писать, соображать, ездил даже к архитектору. Вскоре на
маленьком столике у него расположен был план дома, сада. Дом семейный,
просторный, с двумя балконами.
"Тут я, тут Ольга, тут спальня, детская... - улыбаясь, думал он. - Но
мужики, мужики... - И улыбка слетала, забота морщила ему лоб. - Сосед пишет,
входит в подробности, говорит о запашке, об умолоте... Экая скука!
Да еще предлагает на общий счет проложить дорогу в большое торговое
село, с мостом через речку, просит три тысячи денег, хочет, чтоб я заложил
Обломовку... А почем я знаю, нужно ли это?.. Выйдет ли толк? Не обманывает
ли он?.. Положим, он честный человек: Штольц его знает, да ведь он тоже
может обмануться, а я деньги-то ухну! Три тысячи - такую кучу! Где их взять?
Нет, страшно! Еще пишет, чтоб выселить некоторых мужиков на пустошь, и
требует поскорей ответа - все поскорей. Он берется выслать все документы для
заклада имения в совет. "Пришли я ему доверенность, в палату ступай
засвидетельствовать" - вона чего захотел! А я и не знаю, где палата, как
двери-то отворяются туда".
Обломов другую неделю не отвечает ему, между тем даже и Ольга
спрашивает, был ли он в палате. Недавно Штольц также прислал письмо и к нему
и к ней, спрашивает: "Что он делает?"
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать за деятельностью
своего друга, и то в доступной ей сфере. Весело ли он смотрит, охотно ли
ездит всюду, является ли в условный час в рощу, насколько занимает его
городская новость, общий разговор. Всего ревнивее следит она, не выпускает
ли он из вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате, так
затем только, чтоб отвечать что-нибудь Штольцу о делах его друга.
Лето в самом разгаре; июль проходит; погода отличная. С Ольгой Обломов
почти не расстается. В ясный день он в парке, в жаркий полдень теряется с
ней в роще, между сосен, сидит у ее ног, читает ей; она уже вышивает другой
лоскуток канвы - для него. И у них царствует жаркое лето: набегают иногда
облака и проходят.
Если ему и снятся тяжелые сны и стучатся в сердце сомнения, Ольга, как
ангел, стоит на страже; она взглянет ему своими светлыми глазами в лицо,
добудет, что у него на сердце, - и все опять тихо, и опять чувство течет
плавно, как река, с отражением новых узоров неба.
Взгляд Ольги на жизнь, на любовь, на все сделался еще яснее,
определеннее.
Она увереннее прежнего глядит около себя, не смущается будущим; в ней
развернулись новые стороны ума, новые черты характера. Он проявляется то
поэтически разнообразно, глубоко, то правильно, ясно, постепенно и
естественно...
У ней есть какое-то упорство, которое не только пересиливает все грозы
судьбы, но даже лень и апатию Обломова. Если у ней явится какое-нибудь
намерение, так дело и закипит. Только и слышишь об этом. Если и не слышишь,
то видишь, что у ней на уме все одно, что она не забудет, не отстанет, не
растеряется, все сообразит и добьется, чего искала.
Он не мог понять, откуда у ней является эта сила, этот такт - знать и
уметь, как и что делать, какое бы событие ни явилось.
"Это оттого, - думал он, - что у ней одна бровь никогда не лежит прямо,
а все немного поднявшись, и над ней такая тоненькая, чуть заметная
складка...
Там, в этой складке, гнездится у ней упорство".
Какое покойное, светлое выражение ни ляжет ей на лицо, а эта складка не
разглаживается и бровь не ложится ровно. Но внешней силы, резких приемов и
наклонностей у ней нет. Настойчивость в намерениях и упорство ни на шаг не
увлекают ее из женской сферы.
Она не хочет быть львицей, обдать резкой речью неловкого поклонника,
изумить быстротою ума всю гостиную, чтоб кто-нибудь из угла закричал:
"браво! браво!"
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам: она, правда, не
задрожит, увидя мышонка, не упадет в обморок от падения стула, но побоится
пойти подальше от дома, своротит, завидя мужика, который ей покажется
подозрительным, закроет на ночь окно, чтоб воры не влезли, - все по-женски.
Потом, она так доступна чувству сострадания, жалости! У ней не трудно
вызвать слезы; к сердцу ее доступ легок. В любви она так нежна; во всех
отношениях ко всем столько мягкости, ласкового внимания - словом, она
женщина!
Иногда речь ее и сверкнет искрой сарказма, но там блещет такая грация,
такой кроткий, милый ум, что всякий с радостью подставит лоб!
Зато она не боится сквозного ветра, ходит легко одетая в сумерки - ей
ничего! В ней играет здоровье; кушает она с аппетитом; у ней есть любимые
блюда; она знает, как и готовить их.
Да это все знают многие, но многие не знают, что делать в том или
другом случае, а если и знают, то только заученное, слышанное, и не знают,
почему так, а не иначе делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки,
кузины...
Многие даже не знают сами, чего им хотеть, а если и решатся на это, то
вяло, так что, пожалуй, надо, пожалуй, и не надо. Это, должно быть, оттого,
что у них брови лежат ровно, дугой, прощипаны пальцами и нет складки на лбу.
Между Обломовым и Ольгой установились тайные, невидимые для других
отношения: всякий взгляд, каждое незначительное слово, сказанное при других,
имело для них свой смысл. Они видели во всем намек на любовь.
И Ольга вспыхнет иногда при всей уверенности в себе, когда за столом
расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей на ее историю; а как все
истории о любви сходны между собой, то ей часто приходилось краснеть.
И Обломов при намеке на это вдруг схватит в смущении за чаем такую кучу
сухарей, что кто-нибудь непременно засмеется.
Они стали чутки и осторожны. Иногда Ольга не скажет тетке, что видела
Обломова, и он дома объявит, что едет в город, а сам уйдет в парк.
Однакож, как ни ясен был ум Ольги, как ни сознательно смотрела она
вокруг, как ни была свежа, здорова, но у нее стали являться какие-то новые,
болезненные симптомы. Ею по временам овладевало беспокойство, над которым
она задумывалась и не знала, как растолковать его себе.
Иногда, идучи в жаркий полдень под руку с Обломовым, она лениво
обопрется на плечо его и идет машинально, в каком-то изнеможении, молчит
упорно.
Бодрость пропадает в ней; взгляд утомленный, без живости, делается
неподвижен, устремляется куда-нибудь на одну точку, и ей лень обратить его
на другой предмет.
Ей становится тяжело, что-то давит грудь, беспокоит. Она снимает
мантилью, косынку с плеч, но и это не помогает - все давит, все теснит. Она
бы легла под дерево и пролежала так целые часы.
Обломов теряется, машет веткой ей в лицо, но она нетерпеливым знаком
устранит его заботы и мается.
Потом вдруг вздохнет, оглянется вокруг себя сознательно, поглядит на
него, пожмет руку, улыбнется, и опять явится бодрость, смех, и она уже
владеет собой.
Особенно однажды вечером она впала в это тревожное состояние, в
какой-то лунатизм любви, и явилась Обломову в новом свете.
Было душно, жарко; из леса глухо шумел теплый ветер, небо заволакивало
тяжелыми облаками. Становилось все темнее и темнее.
- Дождь будет, - сказал барон и уехал домой.
Тетка ушла в свою комнату. Ольга долго, задумчиво играла на фортепиано,
но потом оставила.
- Не могу, у меня пальцы дрожат, мне как будто душно, - сказала она
Обломову. - Походимте по саду.
Долго ходили они молча по аллеям рука в руку. Руки у ней влажны и
мягки.
Они вошли в парк.
Деревья и кусты смешались в мрачную массу; в двух шагах ничего не было
видно; только беловатой полосой змеились песчаные дорожки.
Ольга пристально вглядывалась в мрак и жалась к Обломову. Молча
блуждали они.
- Мне страшно! - вдруг, вздрогнув, сказала она, когда они почти ощупью
пробирались в узкой аллее, между двух черных, непроницаемых стен леса.
- Чего? - спросил он. - Не бойся, Ольга, я с тобой.
- Мне страшно и тебя! - говорила она шепотом. - Но как-то хорошо
страшно! Сердце замирает. Дай руку, попробуй, как оно бьется.
А сама вздрагивала и озиралась вокруг.
- Видишь, видишь? - вздрогнув, шептала она, крепко хватая его обеими
руками за плечо. - Ты не видишь, мелькает в темноте кто-то?..
Она теснее прижалась к нему.
- Никого нет.., - говорил он; но и у него мурашки поползли по спине.
- Закрой мне глаза скорей чем-нибудь... крепче! - шепотом говорила она.
- Ну, теперь ничего... Это нервы, - прибавила она с волнением. - Вон опять!
Смотри, кто это? Сядем где-нибудь на скамье...
Он ощупью отыскал скамью и посадил ее.
- Пойдем домой, Ольга, - уговаривал он, - ты нездорова.
Она положила ему голову на плечо.
- Нет, здесь воздух свежее, - сказала она, - у меня тут теснит, у
сердца.
Она дышала горячо ему на щеку.
Он дотронулся до ее головы рукой - и голова горяча. Грудь тяжело дышит
и облегчается частыми вздохами.
- Не лучше ли домой? - твердил в беспокойстве Обломов. - Надо лечь...
- Нет, нет, оставь меня, не трогай... - говорила она томно, чуть
слышно. - У меня здесь горит... - указывала она на грудь.
- Право, пойдем домой... - торопил Обломов.
- Нет, постой, это пройдет...
Она сжимала ему руку и по временам близко взглядывала в глаза и долго
молчала. Потом начала плакать, сначала тихонько, потом навзрыд. Он
растерялся.
- Ради бога, Ольга, скорей домой! - с беспокойством говорил он.
- Ничего, - отвечала она всхлипывая, - не мешай, дай выплакаться...
огонь выйдет слезами, мне легче будет; это все нервы играют...
Он слушал в темноте, как тяжело дышит она, чувствовал, как каплют ему
на руку ее горячие слезы, как судорожно пожимает она ему руку.
Он не шевелил пальцем, не дышал. А голова ее лежит у него на плече,
дыхание обдает ему щеку жаром... Он тоже вздрагивал, но не смел коснуться
губами ее щеки.
Потом она становилась все тише, тише, дыхание делалось ровнее... Она
примолкла. Он думал, не заснула ли она, и боялся шевельнуться.
- Ольга! - шепотом кликнул он.
- Что? - шепотом же ответила она и вздохнула вслух. - Вот теперь...
прошло... - томно сказала она, - мне легче, я дышу свободно.
- Пойдем, - говорил он.
- Пойдем! - нехотя повторила она. - Милый мой! - с негой прошептала
потом, сжав ему руку, и, опершись на его плечо, нетвердыми шагами дошла до
дома.
В зале он взглянул на нее: она была слаба, но улыбалась странной
бессознательной улыбкой, как будто под влиянием грезы.
Он посадил ее на диван, стал подле нее на колени и несколько раз в
глубоком умилении поцеловал у ней руку.
Она все с той же улыбкой глядела на него, оставляя обе руки, и
провожала его до дверей глазами.
Он в дверях обернулся: она все глядит ему вслед, на лице все то же
изнеможение, та же жаркая улыбка, как будто она не может сладить с нею...
Он ушел в раздумье. Он где-то видал эту улыбку; он припомнил какую-то
картину, на которой изображена женщина с такой улыбкой... только не
Корделия...
На другой день он послал узнать о здоровье. Приказали сказать: "Славу
богу, и просят сегодня кушать, а вечером все на фейерверк изволят ехать, за
пять верст".
Он не поверил и отправился сам. Ольга была свежа, как цветок: в глазах
блеск, бодрость, на щеках рдеют два розовые пятна; голос так звучен! Но она
вдруг смутилась, чуть не вскрикнула, когда Обломов подошел к ней, и вся
вспыхнула, когда он спросил: "Как она себя чувствует после вчерашнего?"
- Это маленькое нервическое расстройство, - торопливо сказала она. - Ma
tante говорит, что надо раньше ложиться. Это недавно только со мной...
Она не досказала и отвернулась, как будто просила пощады. А отчего
смутилась она - и сама не знает. От чего ее грызло и жгло воспоминание о
вчерашнем вечере, об этом расстройстве?
Ей было и стыдно, чего-то и досадно на кого-то, не то на себя, не то на
Обломова. А в иную минуту казалось ей, что Обломов стал ей милее, ближе, что
она чувствует к нему влечение до слез, как будто она вступила с ним со
вчерашнего вечера в какое-то таинственное родство...
Она долго не спала, долго утром ходила одна в волнении по аллее, от
парка до дома и обратно, все думала, думала, терялась в догадках, то
хмурилась, то вдруг вспыхивала краской и улыбалась чему-то, и все не могла
ничего решить. "Ах, Сонечка! - думала она в досаде. - Какая счастливая!
Сейчас бы решила!"
А Обломов? Отчего он был нем и неподвижен с нею вчера, нужды нет, что
дыхание ее обдавало жаром его щеку, что ее горячие слезы капали ему на руку,
что он почти нес ее в объятиях домой, слышал нескромный шепот ее сердца?.. А
другой? Другие смотрят так дерзко...
Обломов хотя и прожил молодость в кругу всезнающей, давно решившей все
жизненные вопросы, ни во что не верующей и все холодно, мудро анализирующей
молодежи, но в душе у него теплилась вера в дружбу, в любовь, в людскую
честь, и сколько ни ошибался он в людях, сколько бы ни ошибся еще, страдало
его сердце, но ни разу не пошатнулось основание добра и веры в него. Он
втайне поклонялся чистоте женщины, признавал ее власть и права и приносил ей
жертвы.
Но у него недоставало характера явно признать учение добра и уважения к
невинности. Тихонько он упивался ее ароматом, но явно иногда приставал к
хору циников, трепетавших даже подозрения в целомудрии или уважении к нему,
и к буйному хору их прибавлял и свое легкомысленное слово.
Он никогда не вникал ясно в то, как много весит слово добра, правды,
чистоты, брошенное в поток людских речей, какой глубокий извив прорывает
оно; не думал, что, сказанное бодро и громко, без краски ложного стыда, а с
мужеством, оно не потонет в безобразных криках светских сатиров, а
погрузится, как перл, в пучину общественной жизни, и всегда найдется для
него раковина.
Многие запинаются на добром слове, рдея от стыда, и смело, громко
произносят легкомысленное слово, не подозревая, что оно тоже, к несчастью,
не пропадает даром, оставляя длинный след зла, иногда неистребимого.
Зато Обломов был прав на деле: ни одного пятна, упрека в холодном,
бездушном цинизме, без увлечения и без борьбы, не лежало на его совести. Он
не мог слушать ежедневных рассказов о том, как один переменил лошадь,
мебель, а тот - женщину... и какие издержки повели за собой перемены...
Не раз он страдал за утраченное мужчиной достоинство и честь, плакал о
грязном падении чужой ему женщины, но молчал, боясь света.
Надо было угадать это: Ольга угадала.
Мужчины смеются над такими чудаками, но женщины сразу узнают их;
чистые, целомудренные женщины любят их - по сочувствию; испорченные ищут
сближения с ними - чтоб освежиться от порчи.
Лето подвигалось, уходило. Утра и вечера становились темны и сыры. Не
только сирени - и липы отцвели, ягоды отошли. Обломов и Ольга виделись
ежедневно.
Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал,
зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане посылают корабли
с войском на Восток; интересовался, когда проложат новую дорогу в Германии
или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял, в
палате доверенность не засвидетельствовал и Штольцу ответа на письма не
послал.
Он усвоил только то, что вращалось в кругу ежедневных разговоров в доме
Ольги, что читалось в получаемых там газетах, и довольно прилежно, благодаря
настойчивости Ольги, следил за текущей иностранной литературой.
Все остальное утопало в сфере чистой любви.
Несмотря на частые видоизменения в этой розовой атмосфере, главным
основанием была безоблачность горизонта. Если Ольге приходилось иногда
раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви
оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее не все
находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на
призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только
неподвижно-страстным взглядом, - она впадала в тягостную задумчивость:
что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и
теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все
предметы кажутся в сером цвете.
Она искала, отчего происходит эта неполнота, неудовлетворенность
счастья?
Чего недостает ей? Что еще нужно? Ведь это судьба - назначение любить
Обломова? Любовь эта оправдывается его кротостью, чистой верой в добро, а
пуще всего нежностью, нежностью, какой она не видала никогда в глазах
мужчины.
Что ж за дело, что не на всякий взгляд ее он отвечает понятным
взглядом, что не то звучит иногда в его голосе, что ей как будто уже звучало
однажды, не то во сне, не то наяву... Это воображение, нервы: что слушать их
и мудрить?
Да наконец, если б она хотела уйти от этой любви - как уйти? Дело
сделано: она уже любила, и скинуть с себя любовь по произволу, как платье,
нельзя.
"Не любят два раза в жизни, - думала она, - это, говорят,
безнравственно..."
Так училась она любви, пытала ее и всякий новый шаг встречала слезой
или улыбкой, вдумывалась в него. Потом уже являлось то сосредоточенное
выражение, под которым крылись и слезы и улыбка и которое так пугало
Обломова.
Но об этих думах, об этой борьбе она и не намекала Обломову.
Обломов не учился любви, он засыпал в своей сладостной дремоте, о
которой некогда мечтал вслух при Штольце. По временам он начинал веровать в
постоянную безоблачность жизни, и опять ему снилась Обломовка, населенная
добрыми, дружескими и беззаботными лицами, сиденье на террасе, раздумье от
полноты удовлетворенного счастья.
Он и теперь иногда поддавался этому раздумью и даже, тайком от Ольги,
раза два соснул в лесу, ожидая ее замедленного прихода... как вдруг
неожиданно налетело облако.
Однажды они вдвоем откуда-то возвращались лениво, молча, и только стали
переходить большую дорогу, навстречу им бежало облако пыли, и в облаке
мчалась коляска, в коляске сидела Сонечка с мужем, еще какой-то господин,
еще какая-то госпожа...
- Ольга! Ольга! Ольга Сергеевна! - раздались крики.
Коляска остановилась. Все эти господа и госпожи вышли из нее, окружили
Ольгу, начали здороваться, чмокаться, все вдруг заговорили, долго не замечая
Обломова. Потом вдруг все взглянули на него, один господин в лорнет.

 (голосов: 0)
Views Просмотров: 227


Интересное


Copyright © Электронные книги 2009