Электронные книги
Главная
Русская классика
Белинский
Блок
Богданович
Гончаров
Горький
Грибоедов
Григорович
Давыдов
Дашкова
Дельвиг
Державин
Есенин
Жуковский
Измайлов
Карамзин
Куприн
Лермонтов
Майков
Некрасов
Никитин
Ознобишин
Островский
Пнин
Полежаев
Пушкин
Ростопчина
Рылеев
Станкевич
Толстой
Тютчев
Фет
Фигнер
Шевырев
Языков

Опрос
Вы любите читать?

Да!
Нет..


Друзья сайта


Обломов часть 50

Обломов часть 50

Он боролся несколько времени с собой.
- Нет, нет! - еще решительнее прежнего заключил он. - Ни за что...
никогда!
Если это неправда, если мне так показалось?.. Никогда, никогда!
- Что это такое? Что-нибудь ужасное, - говорила она, устремив мысль на
этот вопрос, а пытливый взгляд на него.
Потом лицо ее наполнялось постепенно сознанием: в каждую черту
пробирался луч мысли, догадки, и вдруг все лицо озарилось сознанием...
Солнце так же иногда, выходя из-за облака, понемногу освещает один куст,
другой, кровлю и вдруг обольет светом целый пейзаж. Она уже знала мысль
Обломова.
- Нет, нет, у меня язык не поворотился... - твердил Обломов, - и не
спрашивайте.
- Я не спрашиваю вас, - отвечала она равнодушно.
- А как же? Сейчас вы...
- Пойдемте домой, - серьезно, не слушая его, сказала она, - ma tante
ждет.
Она пошла вперед, оставила его с теткой и прямо прошла в свою комнату.


Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова. Он
провел его с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой всегда
прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично,
всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со вкусом сделан, и
ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему, но еще свежему лицу.
На цепочке висит золотой лорнет.
Позы, жесты ее исполнены достоинства; она очень ловко драпируется в
богатую шаль, так кстати обопрется локтем на шитую подушку, так
величественно раскинется на диване. Ее никогда не увидишь за работой:
нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре. Она и
приказания слугам и служанкам отдавала небрежным тоном, коротко и сухо.
Она иногда читала, никогда не писала, но говорила хорошо, впрочем
больше по-французски. Однакож она тотчас заметила, что Обломов не совсем
свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на русскую
речь.
В разговоре она не мечтает и не умничает; у ней, кажется, проведена в
голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно
было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили
в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у других женщин сразу
увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех
вопросах жизни и что все остальное входит стороной, настолько, насколько
остается простора от любви..
У этой женщины впереди всего шло уменье жить, управлять собой, держать
в равновесии мысль с намерением, намерение с исполнением. Нельзя было
застать ее неприготовленную, врасплох, как бдительного врага, которого,
когда ни подкараульте, всегда встретите устремленный на вас, ожидающий
взгляд.
Стихия ее была свет, и оттого такт, осторожность шли у ней впереди
каждой мысли, каждого слова и движения.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца,
никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы,
старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон
Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи,
но почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то
значительно умно, как будто что-то знают такое, чего другие не знают, но и
только.
Они, по-видимому, любят быть вместе - вот единственное заключение,
какое можно вывести, глядя на них; обходится она с ним так же, как и с
другими: благосклонно, с добротой, но так же ровно и покойно.
Злые языки воспользовались было этим и стали намекать на какую-то
старинную дружбу, на поездку за границу вместе: но в отношениях ее к нему не
проглядывало ни тени какой-нибудь затаившейся особенной симпатии, а это бы
прорвалось наружу.
Между тем он был опекун небольшого имения Ольги, которое как-то попало
в залог при одном подряде, да там и село.
Барон вел процесс, то есть заставлял какого-то чиновника писать бумаги,
читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с ними в
присутственные места, а сам связями своими в свете давал этому процессу
удовлетворительный ход. Он подавал надежду на скорое и счастливое окончание.
Это прекратило злые толки, и барона привыкли видеть в доме, как
родственника.
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и
прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не
курил при дамах, не клал ногу на другую и строго порицал молодых людей,
которые позволяют себе в обществе опрокидываться в кресле и поднимать
коленку и сапоги наравне с носом. Он и в комнате сидел в перчатках, снимая
их, только когда садился обедать.
Одет был в последнем вкусе и в петлице фрака носил много ленточек.
Ездил всегда в карете и чрезвычайно берег лошадей: садясь в экипаж, он
прежде обойдет кругом его, осмотрит сбрую, даже копыта лошадей, а иногда
вынет белый платок и потрет по плечу или хребту лошадей, чтоб посмотреть,
хорошо ли они вычищены.
Знакомого он встречал с благосклонно-вежливой улыбкой, незнакомого -
сначала холодно; но когда его представляли ему, холодность заменялась также
улыбкой, и представленный мог уже рассчитывать на нее всегда.
Рассуждал он обо всем: и о добродетели, и о дороговизне, о науках и о
свете одинаково отчетливо; выражал свое мнение в ясных и законченных фразах,
как будто говорил сентенциями, уже готовыми, записанными в какой-нибудь курс
и пущенными для общего руководства в свет.
Отношения Ольги к тетке были до сих пор очень просты и покойны: в
нежности они не переходили никогда границ умеренности, никогда не ложилось
между ними и тени неудовольствия.
Это происходило частью от характера Марьи Михайловны, тетки Ольги,
частью от совершенного недостатка всякого повода для обеих - вести себя
иначе.
Тетке не приходило в голову требовать от Ольги что-нибудь такое, что б
резко противоречило ее желаниям; Ольге не приснилось бы во сне не исполнить
желания тетки, не последовать ее совету.
И в чем проявлялись эти желания? - В выборе платья, в прическе, в том,
например, поехать ли во французский театр или в оперу.
Ольга слушалась настолько, насколько тетка выражала желание или
высказывала совет, отнюдь не более, - а она всегда высказывала его с
умеренностью до сухости, насколько допускали права тетки, никогда более.
Отношения эти были так бесцветны, что нельзя было никак решить, есть ли
в характере тетки какие-нибудь притязания на послушание Ольги, на ее
особенную нежность или есть ли в характере Ольги послушание к тетке и
особенная к ней нежность.
Зато с первого раза, видя их вместе, можно было решить, что они - тетка
и племянница, а не мать и дочь.
- Я еду в магазин: не надо ли тебе чего-нибудь? - спрашивала тетка.
- Да, ma tante, мне нужно переменить лиловое платье, - говорила Ольга,
и они ехали вместе; или: - Нет, ma tante, - скажет Ольга, - я недавно была.
Тетка возьмет ее двумя пальцами за обе щеки, поцелует в лоб, а она
поцелует руку у тетки, и та поедет, а эта останется.
- Мы опять ту же дачу возьмем? - скажет тетка ни вопросительно, ни
утвердительно, а так, как будто рассуждает сама с собой и не решается.
- Да, там очень хорошо, - говорила Ольга.
И дачу брали.
А если Ольга скажет:
- Ах, ma tante, неужели вам не наскучил этот лес да песок? Не лучше ли
посмотреть в другой стороне?
- Посмотрим, - говорила тетка. - Поедем, Оленька, в театр? - говорила
тетка, - давно кричат об этой пьесе.
- С удовольствием, - отвечала Ольга, но без торопливого желания
угодить, без выражения покорности.
Иногда они слегка и спорили.
- Помилуй, ma chere, к лицу ли тебе зеленые ленты? - говорила тетка. -
Возьми палевые.
- Ах, ma tante! уж я шестой раз в палевых, наконец приглядится.
- Ну, возьми pensee.
- А эти вам нравятся?
Тетка вглядывалась и медленно трясла головой.
- Как хочешь, ma chere, а я бы на твоем месте взяла pensee или палевые.
- Нет, ma tante, я лучше вот эти возьму, - говорила Ольга мягко и
брала, что ей хотелось.
Ольга спрашивала у тетки советов не как у авторитета, которого приговор
должен быть законом для нее, а так, как бы спросила совета у всякой другой,
более ее опытной женщины.
- Ma tante, вы читали эту книгу - что это такое? - спрашивала она.
- Ах, какая гадость! - говорила тетка, отодвигая, но не пряча книгу и
не принимая никаких мер, чтоб Ольга не прочла ее.
И Ольге никогда не пришло бы в голову прочесть. Если они затруднялись
обе, тот же вопрос обращался к барону фон Лангвагену или к Штольцу, когда он
был налицо, и книга читалась или не читалась, по их приговору.
- Ma chere Ольга! - скажет иногда тетка. - Про этого молодого человека,
который к тебе часто подходит у Завадских, вчера мне что-то рассказывали,
какую-то глупую историю.
И только. А Ольга как себе хочет потом: говори или не говори с ним.
Появление Обломова в доме не возбудило никаких вопросов, никакого
особенного внимания ни в тетке, ни в бароне, ни даже в Штольце. Последний
хотел познакомить своего приятеля в таком доме, где все было немного
чопорно, где не только не предложат соснуть после обеда, но где даже
неудобно класть ногу на ногу, где надо быть свежеодетым, помнить, о чем
говоришь, - словом, нельзя ни задремать, ни опуститься, и где постоянно шел
живой, современный разговор.
Потом Штольц думал, что если внести в сонную жизнь Обломова присутствие
молодой, симпатичной, умной, живой и отчасти насмешливой женщины - это все
равно, что внести в мрачную комнату лампу, от которой по всем темным углам
разольется ровный свет, несколько градусов тепла, и комната повеселеет.
Вот весь результат, которого он добивался, знакомя друга своего с
Ольгой.
Он не предвидел, что он вносит фейерверк, Ольга и Обломов - и подавно.
Илья Ильич высидел с теткой часа два чинно, не положив ни разу ноги на
ногу, разговаривая прилично обо всем; даже два раза ловко подвинул ей
скамеечку под ноги.
Приехал барон, вежливо улыбнулся и ласково пожал ему руку.
Обломов еще чиннее вел себя, и все трое как нельзя более довольны были
друг другом.
Тетка на разговоры по углам, на прогулки Обломова с Ольгой смотрела...
или, лучше сказать, никак не смотрела.
Гулять с молодым человеком, с франтом - это другое дело: она бы и тогда
не сказала ничего, но, с свойственным ей тактом, как-нибудь незаметно
установила бы другой порядок: сама бы пошла с ними раз или два, послала бы
кого-нибудь третьего, и прогулки сами собою бы кончились.
Но гулять "с мсье Обломовым", сидеть с ним в углу большой залы, на
балконе... что ж из этого? Ему за тридцать лет: не станет же он говорить ей
пустяков, давать каких-нибудь книг... Да этого ничего никому и в голову не
приходило.
Притом тетка слышала, как Штольц накануне отъезда говорил Ольге, чтоб
она не давала дремать Обломову, чтоб запрещала спать, мучила бы его,
тиранила, давала ему разные поручения - словом, распоряжалась им. И ее
просил не выпускать Обломова из вида, приглашать почаще к себе, втягивать в
прогулки, поездки, всячески шевелить его, если б он не поехал за границу.
Ольга не показывалась, пока он сидел с теткой, и время тянулось
медленно.
Обломова опять стало кидать в жар и холод. Теперь уж он догадывался о
причине той перемены Ольги. Перемена эта была для него почему-то тяжеле
прежней.
От прежнего промаха ему было только страшно и стыдно, а теперь тяжело,
неловко, холодно, уныло на сердце, как в сырую, дождливую погоду. Он дал ей
понять, что догадался о ее любви к нему, да еще, может быть, догадался
невпопад. Это уже в самом деле была обида, едва ли исправимая. Да если и
впопад, то как неуклюже! Он просто фат.
Он мог спугнуть чувство, которое стучится в молодое, девственное сердце
робко, садится осторожно и легко, как птичка на ветку: посторонний звук,
шорох - и оно улетит.
Он с замирающим трепетом ждал, когда Ольга сойдет к обеду, что и как
она будет говорить, как будет смотреть на него...
Она сошла - и он надивиться не мог, глядя на нее; он едва узнал ее. У
ней другое лицо, даже другой голос.
Молодая, наивная, почти детская усмешка ни разу не показалась на губах,
ни разу не взглянула она так широко, открыто, глазами, когда в них выражался
или вопрос, или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж не
о чем спрашивать, нечего знать, нечему удивляться!
Взгляд ее не следил за ним, как прежде. Она смотрела на него, как будто
давно знала, изучила его, наконец как будто он ей ничего, все равно как
барон, - словом, он точно не видел ее с год, и она на год созрела.
Не было суровости, вчерашней досады, она шутила и даже смеялась,
отвечала на вопросы обстоятельно, на которые бы прежде не отвечала ничего.
Видно было, что она решилась принудить себя делать, что делают другие, чего
прежде не делала. Свободы, непринужденности, позволяющей все высказать, что
на уме, уже не было. Куда все вдруг делось?
После обеда он подошел к ней спросить, не пойдет ли она гулять. Она, не
отвечая ему, обратилась к тете с вопросом:
- Пойдем ли мы гулять?
- Разве недалеко, - сказала тетка. - Вели дать мне зонтик.
И пошли все. Ходили вяло, смотрели вдаль, на Петербург, дошли до леса и
воротились на балкон.
- Вы, кажется, не расположены сегодня петь? Я и просить боюсь, -
спросил Обломов, ожидая, не кончится ли это принуждение, не возвратится ли к
ней веселость, не мелькнет ли хоть в одном слове, в улыбке, наконец в пении
луч искренности, наивности и доверчивости.
- Жарко! - заметила тетка.
- Ничего, я попробую, - сказала Ольга и спела романс.
Он слушал и не верил ушам.
Это не она: где же прежний, страстный звук?

 (голосов: 0)
Views Просмотров: 218


Интересное


Copyright © Электронные книги 2009